Написала для Литературной газеты
Написала для Литературной газеты.
ОБВИНЯЯ ЖЕРТВУ
Жутко говорить на войне я привык, но все же привыкаешь к некоторым вещам. Привыкаешь к обстрелам городов, например, и не прерываешь разговора под звуки прилетов; привыкаешь к тому, что для твоих бывших друзей нормальны какие-то запредельные штуки: вот, например, эти самые прилеты в многоэтажки Донецка или разбросанные мины. Ладно, ерунда из людей и городов Донбасса восемь лет делали орков, нелюдей, рисовали их в образе чумазых любителей русского мира, ничего удивительного, что в нарративе творческой интеллигенции решительно укоренилось немножечко виктимблейминга (вообще, обвинять жертву плохо, но если она очень демоническая, то можно; такой демонической жертвой, по отношению к которой все допустимо, и стал Донбасс).
Впрочем, поразило меня другое и поразило, когда я приехала в Харьковскую область. С Донбассом все понятно, но здесь-то, здесь еще пару месяцев назад жили никакие не орки, а невинные украинцы, на которых подло напала российская армия. В таких же орков, как донбассцы, эти невинные жертвы превратились буквально сразу, как только украинская армия ушла из городов и поселков. Домики, сады, многоэтажки и поликлиники стали военными целями. Не ждали?
...Дымится школа. Прилетело ночью, сейчас, кажется, около четырех она еще дымится, пожарные заливают черный дым над невысоким бывшим зданием. Из выбитого окна на меня строго глядят украинские писатели: Тарас Шевченко, Леся Украинка, еще кто-то, кого я не помню. По развалинам ходит кот породистый, шотландский вислоухий. Двое пацанов: один первоклассник, второму лет десять.
- И где я буду теперь учиться? - не то что сетует, но размышляет вслух тот, что помладше.
Второй доволен, его, в целом, не особо пугает происходящее он хвастается, что военные катают его в больших машинах и однажды даже дали немножко порулить танком, а еще у него есть друг военный, который как-то подарил ему целый ящик варенья. И вообще, у этих голенастых цыплят все хорошо, и, кстати, наша буханка им неинтересна, что там смотреть, сто раз катались. Я вспоминаю белгородского Алешку я, честно говоря, не люблю, когда из детей с их искренними порывами и любовью, с их честной дружбой с солдатиками, такими же детьми, делают телевизионную картинку. В жизни все ярче и светлее, чем на такой картинке, это правда вот изюмские ребята, друзья военных, и один даже порулил танком, убегают куда-то по развалинам бывшей школы.
Совсем другого подростка, приникшего от печали и ответственности, я встречаю на следующий день. Его зовут Богдан, ему шестнадцать лет, его дом построил прадед, еще до Второй Мировой войны (я замечаю вот это Второй Мировой - у нас бы сказали Великой Отечественной, но Богдан полжизни живет в мире, где запрещены и символы Великой Отечественной, и самое ее название). Да, так вот, дому был почти век а сейчас он, опять же, дымится, снова работают пожарные. Ночной прилет, дом загорелся, Богдан чудом успел вывести маму и бабушку. Руины дома ремонту не подлежат.
- А посмотрите, что у нас, а то лежат неразорвавшиеся снаряды, - подходит женщина. Ей повезло чуть больше, ее домик можно залатать пленкой и жить дальше по крайней мере, в теплое время. Лежат они, лежат, неразорвавшиеся снаряды с парашютиками. И стоит вокруг сосновый бор, харьковский сосновый бор, какие я помню с детства, и совсем рядом Харьков, город моего рождения, близкий и недосягаемый.
Солдаты солдаты утешают, что брать его будут иначе, и он не превратится в мариупольские руины, но что будет с ним, когда оттуда уйдут ВСУ и он превратится в военных объект для людей, не знающих, что такое сострадание?