Марина Ахмедова: Друзья, в эти дни реже буду писать – вернулась в часть, где не была восемь месяцев, и до сих пор перевариваю изменения, а они такие, что я как раньше больше не могу просто сесть и всё на порыве написать

Друзья, в эти дни реже буду писать вернулась в часть, где не была восемь месяцев, и до сих пор перевариваю изменения, а они такие, что я как раньше больше не могу просто сесть и всё на порыве написать. Теперь мне надо обдумать что писать и как. Слава Богу, почти все живы, наверное, потому, что здесь больше минометчиков и операторов БПЛА, чем штурмовиков. Ну, командир Николай получил ранение. Вы его помните, он однажды давал интервью мне и разбил лицо зэку, который пытался ночью выйти из части, чтобы напиться. Точно должны помнить это он в ноябре 22-го говорил мне, сидя рядом с мобилизованными: Война это тоже жизнь, просто такая. И если мы не научим их жить этой жизнью и быть охотниками, а не жертвами, они будут убиты.

Ранение Николай получил эпическое. Он поехал с базы в войну выбирать место для минометных расчетов. За рулем сидел водитель Аркаша, рядом Николай, и они ехали в черный гриб войны, который поднимался по дороге высоко над деревьями. Николай как раз разглядывал гриб, думая, что немножко не по той дороге поехали, когда резко прилетел дрон и сбросил заряд. Николай потерял сознание, очнулся машина едет, одна половина разорванного Аркаши лежит на нем, а собственные лицо и руки побиты осколками, стекла вынесены. Он подвинул Аркашу, взял руль, развернулся и поехал в Донецк. В город он въезжал эпически на скорости с черным лицом, окровавленный, из разбитого окна торчал кусок Аркаши. И сейчас Николай говорит мне Почему вы расстроены тем, что они стали такими? Это работа. Это уже работа. Теперь они охотники. Мы уничтожаем врага.

Теперь наши разговоры происходят в подвале, между мной и собеседником лежат две Бабы Яги, и пока я говорю, кручу стопой их лопасти. Это трофейные дроны. Никто из бойцов не хочет говорить, сколько он убил. Сто, - допытываюсь я. Двести? Что, триста?. Какая разница? Это работа. Наш солдат стал таким, каким только и можно существовать в этом пространстве в войне. Он стал охотником. Безжалостным порой. И до этого порой я докапываюсь, трогая лопасти Бабы Яги, чтобы понять осталось ли место милосердию. Пусть даже к врагу, но все равно. Это ведь я сама так жалела этих мобилизованных два года назад, и они сидя тут, в этой же бетонной комнатке, говорили мне, что они не смогут убить человека, что это человек, что украинский боец брат, такой же, русский. И в это время поднаторевшие в убийствах с 14-го бойцы ВСУ безжалостно убивали их. А пока я спрашиваю А вы их уже ненавидите раз так безжалостны?. Этот вопрос вообще непонятен бойцам при чем тут может быть ненависть, если это просто работа. Работа и все. Если на той стороне солдат без садизма и удовольствия тоже делает свою работу, то за что же его ненавидеть? Просто он враг, и должен быть уничтожен, иначе будешь уничтожен ты.

А русскими? Русскими вы их считаете? спрашиваю я, и Николай мне рассказывает уже нет, но некоторые из них русские. Он говорит, что русский сразу узнается по душе нараспашку. Например, солдат выбирает пожертвовать собой ради товарищей. Да это же свой, русский! говорят бойцы на нашей стороне друг другу. Он строчит из пулемета до последнего, прикрывая отступление ВСУ, зная, что шансов нет, а наши смотрят на него, восхищаются им, чувствуют родство, потому что только русский может жить с такой распахнутой душой, и готовят для него сброс или мину. Безжалостно посылая в него смерть, они вслух или про себя проклинают третьи силы.

И, кстати, про того зэка он на месте, взялся за ум.