Прифронтовой город Горловка. Транспортное управление на улице поэта Беспощадного.
– Павел Беспощадный – наш революционный поэт, почётный гражданин города. В этом году исполняется 125 лет со дня его рождения, – объясняет мне директор Юрий Перебейнос. – Это Беспощадному принадлежат строки: "Донбасс никто не ставил на колени, и никому поставить не дано".
– Ну и фамилии тут у вас, – замечаю я. – Да хоть вашу взять: Перебейнос.
- А что? Хорошая фамилия. Перебитых с поля боя раньше всех выносили.
В коридоре управления – портреты с черной лентой и с надписью: "Вечная память защитникам Донбасса". Это водители, ушедшие на фронт и не вернувшиеся. В кабинете директора на рабочей доске выведено маркером: "Любое оправдание – это ложь". В углу, как сувенир, которого никто не просил, стоит обломок "Града", пробившего крышу в октябре 2024 года.
– У нас было семь попаданий по предприятию, – говорит Юрий. – Третий этаж до сих пор без ремонта.
По штатному расписанию здесь должно работать почти пятьсот человек. Работает 241 – половина. Кто-то уехал, кто-то ушёл воевать, кто-то погиб. Те, кто остался, каждое утро выходят на линию.
– Знаете, что для меня самое важное как для директора? – спрашивает Юрий. – Дождаться отчёта, что все водители трамваев, троллейбусов и автобусов заехали в парк. Целые и невредимые. Вот это самое сложное.
Транспортное депо выглядит как база спецназа. Юрий подводит меня к "Газели". Стёкла выбиты, корпус в дырах, как швейцарский сыр.
– Видите, сколько осколков? Всушники начиняют дроны шариками, железками.
Это "вахтовка". В четыре утра она едет по тёмному городу с включёнными фарами и собирает водителей по домам, чтобы те успели выйти на линию. Её водитель попадал под удар беспилотника трижды. Жив.
В депо стоит обычный горловский троллейбус. Обычный – значит, с "мангалом": решётчатой защитой сверху. Первыми "замангалили" трамваи, как самые беззащитные. Трамваю от дрона бежать некуда. Потом троллейбусы – они могут метнуться на два-три метра в сторону. Автобусы – манёвреннее, до них руки доходят в последнюю очередь.
– Мы не просто мангалы ставим, мы ещё ставим броню, – показывает Юрий.
Кабина водителя обшита по бокам железными листами. Юрий называет её боевой.
В каждой машине – бронежилет, каска, две аптечки, два огнетушителя. Бинты и кровоостанавливающие средства передала бесплатно аптечная сеть "Добрые лекарства". Тактической медицине водителей в начале боевых действий учили военные медики.
Когда дрон бьёт рядом, осколки летят в салон и ранят пассажиров. Тогда водитель выходит, оказывает первую помощь и везёт людей в больницу – с выбитыми стёклами, на пробитых колёсах.
– У нас негласный лозунг, – произносит Юрий. – Мы выходим на работу для того, чтобы на работу вышли все остальные.
"Меня догнали"
Напротив меня сидит Максим Слепченко, водитель троллейбуса. На лице ещё видны швы. Он в тапочках: другую обувь надеть пока не может, если ногу сжимает – больно.
Седьмого сентября он ехал по маршруту от 1405-го квартала. Прошёл мосты, приближался к заправке, только начал набирать скорость…
– Резкий удар в бок, в стекло. Тогда я уже сообразил, что меня догнали.
"Догнали" – так здесь говорят о дронах. Охота идет именно на водителей. Очевидцы потом рассказали: беспилотник зашёл сзади, вышел на сторону водителя и ударил сбоку. В зеркалах его уже не было видно.
– Ощущение, как будто берут шахматную доску – и бьют по голове, – описывает Максим.
Он успел затормозить. Поставил троллейбус на ручной тормоз. Прижался к сплошной стене, чтобы людям было где укрыться. Открыл все двери. Пассажиры у него в тот день были в основном пожилые, спускались потихоньку.
Рядом остановилась машина. Молодой человек с девушкой забежали в салон со своей аптечкой.
– Говорят: "Где? Показывай". Я говорю: "Вот здесь струя крови идёт". Начали обматывать, воды дали попить.
Скорую ждать не стали. Посадили в свою машину и поехали: с аварийкой, сигналя, размахивая рукой из окна, по встречке. Здесь все знают этот знак: если машина мигает аварийкой и водитель машет рукой, значит, везут раненого. Перед такой машиной расступаются.
В приёмном покое Максима пересадили на каталку и повезли на снимки. Там он и потерял сознание. Семь дней в коме! Челюсть ему собирали заново, по кусочкам.
– Сказали: там всё деформировано, но хоть так, – говорит он спокойно, как о ремонте машины.
– Вы представляете?! – вступает Юрий. – Он получил такое ранение и смог высадить пассажиров, убедиться, что все вышли. И держался, пока в больнице не вырубился.
Я спрашиваю, собирается ли Максим возвращаться.
– А как я без этой профессии?
Профессий у него, между прочим, несколько. Сварщик четвёртого разряда. Техникум по монтажу газового оборудования. Сварщики сейчас нарасхват, говорю я, это ж Клондайк, золотое дно. Он морщится.
– Скучная профессия. А тут люди меняются. Ландшафт меняется, на дороге всё время что-то другое. Машину чувствуешь, разговариваешь с ней. Оно уже всё как родное.
Язык рук
У городского транспорта Горловки появились свои чёткие правила. Трамвай при атаке резко тормозит, чтобы дрон ударил в рельсы перед вагоном. У автобусов есть выбор: где-то надо дать газу, где-то уйти в сторону. Если видишь дрон – тянуть до убежища на остановке, чтобы спрятать людей.
Водители разговаривают друг с другом руками. Встречной машине показывают большой палец – значит, впереди спокойно. Указательный вверх с вращением по кругу означает: дрон, небо "грязное".
Однажды этот жест спас Максима. Он подъезжал к депо, а диспетчер выбежал навстречу и показывал вверх: дозвониться не мог. Максим притормозил. Дрон ударил в дерево, осколки ушли в сторону. Максим, ещё не придя в себя, начал копошиться у троллейбуса.
– А тут наш директор меня за руку дёрнул в диспетчерскую. Дроны обычно по двое ходят. Второй всегда где-то рядом.
Диспетчерская здесь работает как штаб. У каждого водителя – по несколько телефонов. В рабочем чате в мессенджере "Макс" выкладывают всё, что происходит на линии: где кружит дрон, где был удар, где пробили колесо. Туда, где опасно, транспорт не идёт. Если водитель видит беспилотник, он высаживает пассажиров, и все уходят в укрытие: в посадку, за стену, куда угодно.
– Я всегда говорю: железо отремонтируем, а вот людей можем не успеть. Помните фильм "Джентльмены удачи"? Когда пожар в здании, а вор рвется назад в огонь: "У меня там десятка под полом осталась!" – смеется Юрий Перебейнос. – Так и у нас. Когда водители при атаке пытаются спасти кассу, я кричу: фиг с ней, бросай, разберёмся. Беги!
Каждый вечер в общий чат приходят сообщения. Все троллейбусы и трамваи заехали – плюсик. Все автобусы заехали – плюсик. О своих водителях Юрий может рассказывать бесконечно. С особенной нежностью он говорит о женщинах: о водителях трамвая Зое Таран и Танечке Луценко – обе были контужены и ранены осколками, обе вернулись на работу после ранения.
– Поверьте: тут все герои. Негероев нет. Это ж не только мы, водители, а все коммунальщики: водоканал, теплосеть, электрики.
Самые первые
Аварийную газовую службу Горловки называют группой первой помощи. Их трое передо мной: мастер Михаил Викторович Агатенко, водитель Александр Владимирович Когут и слесарь Иван Тарасов, самый молодой. Говорят они неохотно, коротко, будто экономят слова на потом.
– Самые первые, – так Агатенко описывает их место в цепочке.
Прилёт, звонок в диспетчерскую, вопрос: повреждён ли газопровод? Если да – выезд.
Самое серьёзное – когда осколок пробил газопровод и газ горит. Пламя сбивают сами, двумя-тремя огнетушителями. Если не справляются – вызывают МЧС. Потом накладывают бандажи на трубу, мягкие и жёсткие. Водитель в машине не отсиживается: подносит лестницу, подаёт бандажи.
– У нас нет никакого разделения, – говорит Тарасов. – Все дружно налетели – раз, выполнили, проверили. Команда мастера – и мы уезжаем.
Если снова начинается прилет дронов, бригада бросает всё и прячется - в канавы, в подъезды. Газ в это время продолжает идти. Сколько ждать, решают по последнему прилёту плюс ещё две-три минуты. Потом тихо поднимаются и доделывают.
– Пока не устраним, мы никуда не уедем, – объясняет Когут. – Иначе опять будут звонки, опять ехать на тот же адрес.
Лишний выезд здесь – это ещё одна дорога под беспилотниками. Дроны следят и за машинами, и за бригадами.
– Так и машина у вас яркая, с крупной надписью "Аварийная газовая служба". Для дрона это приманка, – замечаю я.
– Вариантов нет. МЧС, скорая – мы все мишени. Обычная легковая – тоже мишень. Ночью фары теперь не включаем.
На месте прилёта они ещё и разгоняют людей. Зеваки сбегаются смотреть, а второй удар часто приходится туда же.
– Вежливо просим разойтись по домам, – говорит Тарасов.
И уточняет с усмешкой: "иногда на чистом русском".
Для них война идёт не четвёртый год, а двенадцатый – с 2014 года. Тогда била артиллерия, теперь беспилотники.
– Порог страха мы уже переступили, – говорит водитель Когут. – Главное: сделать свою работу и вернуться живым к семье.
На земле или на небесах
Один мой знакомый газовщик из Горловки рассказывал:
"Был у нас случай, когда мы не могли подобраться к газопроводу. Пять прилетов подряд. Мы бросились в ближайший подвал, а он оказался закрыт. Стоим на лесенке, уходящей вниз, и считаем. У одного трое детей, у двоих – по двое, у меня – один ребенок. Так и встали. Я сверху, с одним ребенком, а многодетный отец – снизу. Я теперь, как и все в Горловке, уходя на работу не говорю "до свидания".
У каждого свои приметы и свой утренний ритуал: что сказать семье, уходя из дома. Кто-то молча целует, кто-то бросает: "Давай. Я пошёл".
Водитель троллейбуса Максим Слепченко, который после ранения пережил кому, говорит: "До встречи".
– А где будет эта встреча – кто знает: на земле или на небесах. Но ведь она будет, правда?
Вечером в рабочем чате трамвайно-троллейбусного управления появится плюсик. Потом второй. Директор Юрий Васильевич увидит их и выдохнет: сегодня все заехали.
А завтра в четыре утра по тёмной Горловке снова поедет вахтовка с включёнными фарами – собирать тех, кто выходит первым, чтобы на линию вышли все.