Вечер в Зорянской степи
В разгаре лета солнце обжаривает нашу землю словно хлеб в печи - до золотистой корочки: степной суховей становится похож на дыхание сталеплавильного горна, нагретую в неглубоких ставках воду часто сравнивают с парным молоком, а песок на берегу порой раскаляется до состояния углей в ещё неостывшем костре - ступать босым по такому можно только лишь быстрыми перебежками. Вязкий зной пронизывает всё пространство – сквозь прищур кажется, что оно будто медленно дрейфует по спокойным горячим волнам, огибая поросшие высушенными травами холмы и минуя неглубокие балки с густыми зарослями тёрна - в такие часы на дорогах вдали для одураченного взгляда разливаются «лужи». В полдень сёла буквально вымирают – за огородами же и в полях остаются на привязи козы да коровы, непостижимо как пасущиеся без единого укрытия. В минуты водопоя они, обезвоженные, не отрываясь могут выпить полное ведро воды, а тело им напекает так сильно, что если приложить к нему руку, то едва ли её можно удержать, особенно на тёмных породах. Очень жарко!
Наконец, близится вечер. Здесь это особое, неповторимое своим упоением состояние природы, воздуха, света, звука. Солнце молча ступает к закату, жар заметно остывает, а спасавший от неё шебутной ветерок час от часу стихает. Жизнь постепенно вылезает из прохладных нор и зашторенных хат. «Зорька! Зорька! Зорька!» – непременно троекратный громкий клич уносится далеко в поля. Вскоре смотришь, а наеденные Зорьки уже томно идут со своими хозяевами домой – каждая в свой двор, каждая в любимый сарай. В полях остались дожидаться нового дня их вечные спутники – надоедливая мошкара, что теперь собирается в стайки и мельтешит в косых лучах заката точно отблески на тёплых волнах. Свет становится всё мягче, неторопливо окрашивая простор спелыми фруктовыми тонами: сперва абрикосовым, позже персиковым, а затем сливовым. Дышится всё легче, спокойней и вскоре вовсе наступает тишь – замирает всё: от хрупкой гнутой колосинки средь мелкорослых трав и до пытавшегося укрыть её своей тенюшкой, едва не оборвавшегося крохотного листочка у края осиновой ветви – ещё недавно все они задорно покачивались на тех шумных полуденных волнах, то вместе паря, то поврозь поникая, а ныне будто боятся даже пошелохнуться и нарушить это наступившее удивительно тончайшее состояние покоя.
Сумерки. Природа невыразительно тускла, погружена в себя и обездвижена подобно фотоснимку, и лишь дежурный тысячеголосый стрекот доносится из подножных трав одномоментно со всех возможных направлений. Всё больше звёзд загорается на небе и будто отражением на остывающих волнах служат им звёзды земные – плеяды далёких огоньков сельских окошек. С каждым часом всё резче заходящая за горизонт полоса света и всё острее резцы его почерневших, уже едва различимых силуэтов: ставшие родными за день поля, расчерченные посадками будто лист школьной тетради, монохромные контуры одиноких древ с обведённой гаснущим светом лиственной каймой и превосходящие всё в округе конусы рукотворных терриконов – ныне все вместе они выглядят оставшимися на огромной доске после напряжённой дневной партии неповерженными шахматными фигурами. Ещё четверть часа и всё сложней разобрать пройденную на соседнем пригорке тропу, а вскоре и ту, что привела к месту ночлега. Заходит ночь.
ДНР, Россия
