Мы поговорили с Сергеем Ключниковым, известным под позывным «Зеба». Он — герой документального фильма «У края бездны», участник сражений за освобождение Мариуполя и Донбасса с 2014 года, ветеран подразделений «Оплот» и «Сомали». Имеет 8 пулевых ранений, которые не помешали ему освоить профессию механика-водителя БМП, стать студентом РГГУ. Сергей рассказал Anna News о том, как война разделила его жизнь на «до» и «после», о легендарных командирах ДНР, о том, как выживал после ранений, как врачи спасли ему и ноги и руку и почему сегодня он пишет книгу и помогает участникам боевых действий адаптироваться к мирной жизни.
— Здравствуйте, Сергей. Вы родом из Макеевки. Расскажите, пожалуйста, немного о себе: каким было Ваше детство? Чем увлекались, о чём мечтали?
— Для моей малой родины моя жизнь, в принципе, ничем не выделялась. Прятки, рогатки, футбол. Когда я из детской коляски на ноги встал, меня было не остановить, родители не могли за мной угнаться. Мне нравились и боевые искусства, и футбол. В старшей школе, в техникуме благодаря моей энергичности меня брали на соревнования по разным видам спорта: футбол, баскетбол, бег. Лет в 16 я пробегал за 12,6 секунд 100 метров. Мне тогда физруки говорили, что ещё бы секунда — и я мог бы быть в сборной Украины. Ещё меня как-то даже на соревнования по шахматам взяли! Хотя я играть совсем не умел, как мне казалось. Когда физрук подошёл ко мне в очередной раз и сказал: «Слушай, выручишь? На шахматы надо поехать», я ответил: «Нашли тоже шахматиста!». Он уточнил: «Ну, ты знаешь, как хоть конь ходит?» — «Конечно, буквой «Г»». Так и поехали. В городе я тогда первое место занял, потом на области второе место. Это был 2010 год, газету о победе до сих пор храню.
Отец, дед у меня были шахтёрами, мама – экономистом. Она тоже энергичная, любительница путешествовать, всегда в организационных мероприятиях, хороший собеседник и психолог. Знаю, что очень многим помогала. Ещё у меня есть старший брат и младшая сестра.
Мечтал о разном. В детстве в основном смотрел мультики, разные ужастики. Хотел стать телеведущим. Я раньше хорошо читал, быстро. Мне даже говорили, что можно пойти на телевидение работать.
— Расскажите о своём позывном и о том, как он у Вас появился?
— Позывной мне достался по наследству, от старшего брата. Почему – никто не помнит, но лет с 5-6 меня все на районе называли «Зеба – младший». Когда в 2014 году я был уже в ополчении, в подразделении Захарченко «Оплот», поначалу меня «Шумахером» называли из-за моей скорости, потому что на учениях я всегда бегал быстрее всех. Потом нас поставили на блокпост рядом с моим районом, а меня на районе каждая собака знала. И кто ни проедет на машине, отовсюду: «О, Зеба! Привет!», «Зеба, привет!». Так опять всё автоматически перешло с районного прозвища в позывной. Я, бывало, подшучивал над теми, кто меня лет по 15-20 знает. Когда они слышали имя «Сергей», переспрашивали: «А тебя что, Сергей зовут?». Я отвечал: «А вы что, думали, меня Зеба зовут?». Было и такое. Еще меня спрашивали: «А как тебя зовут? Зеба – это ж позывной». И я отвечал, что нет, имя. Они: «А полное, тогда как?». Я на полном серьёзе: «Зебаил». А что такого, мол? Миша – Михаил есть же, а я Зеба – Зебаил! И случалось, что верили.
— Вы служили срочную службу в Днепропетровске ещё при Украине. Что запомнилось из той армейской жизни?
— Это было незадолго до конфликта. Я служил в 2011 году, весной 2012 демобилизовался. Служил с ребятами из разных областей Украины, один только из Львова был. Он ещё, бывало, возмущался, почему мы живём в Украине, а разговариваем на русском языке. Я ему доходчиво объяснил, что он может проехаться в Донецк, в Луганск, в Харьков, в Крым, хоть соцопрос провести – ни одного человека не найдёт, который бы на украинском языке разговаривал. С чего нам подстраиваться под него?
В целом, всё было по-доброму. Но хочу заметить, что при Украине была очень коррумпированная армия. Я служил в службе обеспечения, мы обеспечивали ВДВшников полигонами – прыжки, стрельбы. Срочники прыгали по одному разу, ВДВшная разведка по два раза. Это многим не нравилось, конечно. За службу они ведь должны намного больше прыгать, но у них прыжки забирали офицеры – им за это дополнительные надбавки к пенсии шли. Что касается меня, так я за службу всего только три раза из автомата и стрелял. И не только я, а все, кто со мной вместе служил.
Офицеры, гражданский коллектив, кто там работал, все были отзывчивые, всегда помогали. Не могу сказать, что там были какие-то звери.
— После армии Вы работали шахтёром. Тяжёлый труд. Что дал Вам этот опыт?
— Я не только после армии работал в шахте. Я учился после школы на шахтёра, 3,5 года, в училище, на подземного электрослесаря. Вторая профессия – машинист электровоза. После этого у меня была практика на полгода в шахте. Я спускался, когда происходила какая-то неисправность оборудования, предотвращал аварию. На практике я очень хорошо зарекомендовал себя на том участке, начальник уговаривал меня остаться. Ещё какое-то время я там проработал. После этого пошёл в техникум по этой же линии. Отучился два года на горного мастера и механика. Это труд уже более квалифицированный.
После срочки на недолгое время снова устроился в шахту, но это больше, наверное, чтобы в стаж пошло. Особо я уже не горел желанием там работать, хотя и отдал учёбе 5,5 лет. Какие-то шахты начали выходить из строя, куча аварий. Опыта я, конечно, набрался. Ещё во время практики мне уже доверяли некоторых людей, которые были старше меня. Я был как неофициальный начальник.
Не знаю, что мне дал этот опыт. Думаю, дисциплину, ответственность. Потом, когда на войне я уже был командиром отделения, думаю, это всё пригодилось, чтобы всех держать в кулаке.
— Как Вы восприняли Майдан 2014 года, будучи уже в России?
— После армии я ещё недолго поработал на шахте «Свято-Андреевская», весьма коварной по поводу аварий. Я пришёл туда машинистом электровоза, и настолько, бывало, порода оседала, что никак за штурвалом не зазеваешь, иначе о потолок треснешься да головы лишишься. Так сложились обстоятельства, что мои родители в своё время развелись, батя переехал в Ростов. Я поехал к нему, потому что там было больше перспектив, хотя и на Украине во времена Януковича вполне неплохие времена были, да и зарплаты стабильные. Так и вышло, что все последующие события я наблюдал из России. Поначалу, наверное, наивно не верил, что так всё затянется. С некоторыми ребятами созванивался, которые в «Беркуте» были и ездили на Майдан. Сердцем был, разумеется, с ними, переживал за каждого. Понимал, что это всё «западэнцы» устроили, так не должно быть.
— Когда Вы приняли решение, что не можете оставаться в стороне?
— Просто как-то все собралось в кучу. Терпение лопалось. Я работал, сразу после работы бежал смотреть, что в новостях показывают, что с моей страной творится. Крым, Харьков, Одесса, Луганск, Донецк… Я начал лучше осознавать, что война неизбежна. Но конечной точкой стало 2 мая, Одесса, когда в «Доме профсоюзов» жгли заживо людей, а они выпрыгивали из окон, спасаясь от огня. Внизу их добивали. И уже 3 числа я пошел воевать.
— Вы сказали родным, что идёте в магазин, а ушли на войну. Как сложился разговор с мамой потом, когда она всё узнала?
— Я не мог сказать отцу, что еду в Донецк. Они знали мой характер, поэтому я сказал, что пошёл в магазин, а сам быстро в такси и на автобус «Ростов-Донецк».
Маме мне пришлось тоже недоговаривать. Ещё параллельно пробивал, куда идти. Я же вообще ничего не знал, да и, по сути, тогда только собирались на защиту, маленькими группами. Реально ни одного большого подразделения пока не существовало. И я говорил маме: «Мам, я не на войну!». А она уже всё поняла: «Да куда ты приехал? Ой, воевать уйдёшь по-любому, неизбежно!». Надежда была, что всё это не затянется. Казалось, что сейчас всё урегулируется. И маме я сказал, что приехал на всякий случай, что сейчас референдум пройдёт, как в Крыму… У них ведь всё прошло без единого выстрела. Все надеялись, что также будет и в Донбассе. После того, как всё наладится, я собирался поехать опять в Ростов, к отцу.
В итоге ничего не налаживалось. Потом 9 мая в Мариуполе укронацисты пытались помешать жителям возложить цветы к Вечному огню, обстреливали мирных людей на центральных улицах из автоматов. До сих пор эти картины перед глазами – как женщины в возрасте и молодые ребята на земле лежат, окровавленные.
Моя мама тоже сидела на избирательном участке, принимала бюллетени по референдуму. Я стоял на защите. Ко мне подошёл мой товарищ, Коля, который после стал моим кумом, и говорит: «Я пробил местечко. Пойдём воевать?». И ещё громко так говорит! Я ему: «Тише, чтобы мама не услышала!». Отошли с ним подальше, переговорили. Уже было понятно, что всё затягивается, и мы решили идти.
— Как Вы попали в ополчение? Легко ли было прийти и устроиться? Куда пришли изначально?
— Попал я в подразделение «Оплот» Александра Захарченко. Тогда я знал, что «Оплот» со стороны Харькова суетится, но это был спортивный клуб. Они занимались в основном единоборствами, во главе стоял Евгений Жилин. Я думал, что это одна компания, но оказалось, что нет.
Конечно, я тогда маме по-прежнему ничего не говорил. Мы каждый вечер созванивались, я чувствовал, что она потихоньку начинает догадываться. Мне приходилось ей говорить, что я на блокпосте, не воюю, просто помогаю ребятам, машины охраняю, воду ношу. Помню, и другие ребята также своим жёнам, матерям докладывали: «Опять на «шабашке», опять задерживаюсь с ночевой, тут опять авария случилась! Трубы потекли, без меня не справятся!», в таком роде.
Я был на базе «Оплота» дней 10, меня поставили на блокпост возле моего района. И было бы неизбежно, что кто-нибудь из автобуса меня элементарно увидел и маме сказал. Так что пришлось признаваться. Мама у меня тоже воин — приняла всё хладнокровно, благословила меня. Она мной гордилась. Ведь до сих пор есть такие, кто только обещают, а сами с чекушкой да доминошкой сидят дома.
Еще по поводу того, как я пришёл в ополчение. Мы с Николаем, моим будущим кумом пришли по указанному адресу, где раньше, при Украине, было региональное телевещание, 27 канал. Вышел небольшого роста мужичок, спросил, служили ли мы срочку. А мы с Николаем как раз оба служили. Он дал нам минуту подумать, мол, тут не срочка, пули не как в фильмах, настоящие. Нам минуты было не нужно. Посмотрели друг на друга – согласны. Вот и все вопросы, какие были. Дальше уже – «Оплот». Мы там обучались, каждое утро в 6 часов подъём, разминка, пробежка, завтрак. В целом порядок был как в нормальной армии, не скажешь, что «партизанщина». Полигона тогда не было, в основном полагались на людей, которые в Афгане воевали, кто срочку служил и хоть как-то автомат в руках держал. Меня просили вхолостую обучать людей собрать-разобрать автомат, куда жать, куда не жать и когда.
— Вы лично знали Александра Захарченко. Каким он Вам запомнился в быту, в общении с бойцами? И вообще — каким Вам запомнился тот период Вашей службы?
— Да, я знал его лично, но исключительно по службе. Он был обычный, скромный мужик. Кстати, его жена тоже была рядом. Она не была никаким командиром, просто от души делала все, что могла вместе с мужем, на благо Республики. Я их гордо называю «отец и мать ДНР». Честно, просто незаменимые люди. Я рыдал, когда его не стало. Даже словами не передать, реально был очень хороший человек.
Этот период я бы назвал очень патриотичным. Кто-то бизнес бросил, кто-то шахту, кто-то из тюрьмы вышел… Разной судьбы люди были, разной возрастной категории. Но они все встали за идею. Поэтому я вспоминаю очень по-доброму те времена.
— Вы служили в 100-й бригаде ВДВ под Марьинкой. С какими подразделениями противника тогда довелось столкнуться? Чем они отличались друг от друга?
— Встречался со всеми подразделениями противника, что были на тот момент – карательные подразделения, «Азов»*, «Айдар»*, «Правый сектор»*. Они все отличались друг от друга. Тогда, наверное, «Айдар»* был самым жестоким. И они были очень технологичные. Потом были разные ЧВК. Также застал времена, когда появилась регулярная армия. Тогда проходили Вторые Минские соглашения, месяц перемирия. Реально за месяц я не услышал ни одного выстрела, ни одной провокации не было. Но после этого – снова поставили кого-то из «карателей», вроде бы «Правый сектор» *. Те не давали носа высунуть, утюжили по нам. Я тогда потерял уже много друзей и боевых товарищей.
— Какие воспоминания у Вас остались о командире «Гиви»?
— Я лично «Гиви» при службе в «Сомали» не застал. Его не стало, к сожалению, в начале 2017-го года, а я пришёл в конце 2017-го. Видел несколько раз, но не общался. Могу цитировать некоторых своих товарищей из этого подразделения. Когда я туда перевёлся, естественно, не обошлось без вопросов о такой легенде. Я знаю, что он был простой мужик, работал на заводе в охране. Не ожидали, что он станет такой легендой, будет руководить мощным штурмовым батальоном. Мужики отзывались о нем очень тепло, говорили, что он был очень справедливый. Не любил теорию, больше был за практику. И даже когда у кого-то случались, какие-то трагедии – кто-то умер, заболел, он всегда выручал деньгами. Когда ребята приносили деньги на возврат, он очень сурово реагировал на это, ругался. Считал, что надо друг друга всегда поддерживать. Был очень строг по части дисциплины. Зато эта дисциплина до сих пор работает.
— В батальоне, судя по позывным («Философ», «Художник»), было много творческих людей. Как Вы думаете, почему?
— «Философ» — легенда. Он с 14 лет воюет. У него было много ранений, он бравый воин. Хотел преподавать философию в университете, умеет красиво излагать свои мысли и имеет интересное мышление.
«Художника» я устраивал незадолго до СВО. Парень приехал из Якутии, быстро хорошо себя зарекомендовал. Даже быстрее, чем некоторые давно служившие. Почему «Художник» — потому что руки из нужного места растут. Кстати, он машины умел делать и красить.
Разные люди были. Кто-то спортом до этого занимался, на гимнастику ходил. Кто-то на гитаре играл, кто-то реп читал… У всех разные судьбы были до войны, и сложилась вот такая интересная солянка.
— Вы упоминали, что в какой-то момент обучали мобилизованных и называли их «фиксиками». Что это значит?
— «Фиксики» — это из мультика. В Мариуполе мы их так прозвали. В основном они делали большую работу – штурм домов, подъездов. Но большинство после штурма вставали на блокпост, охраняли. Кто-то бегает еду носит, воду возит. Да и просто если посмотреть с беспилотника – носятся они повсюду. Так и прилипло прозвище.
А конкретно я мобилизованных обучал уже после ранения и восстановления. После «Сомали», после ранения у меня был долгий марафон по разным госпиталям, в разных регионах России. Меня перевели в полк, который в основном состоял из мобилизованных. Очень мало кто из них служил до СВО. Кто, как не я мог бы их научить?
— Вы с одной рукой освоили профессию механика-водителя БМП. Как Вам это удалось и чем был обусловлен выбор именно такой непростой специальности?
— Я не скажу, что сильно её освоил. Да, ездил по полигону, но в целом у меня не было ни одного боевого выхода в рамках данной специальности. Возможно, уже время подошло и меня списали. Но тут не от меня зависело, а приказы в армии не обсуждаются. Назначили – значит, не хватало людей. Перебирали, кого куда. В штурма меня уже явно никак, вакантное место было на БМП, мехводом. Было нелегко, конечно. Помимо того, что одна рука, у меня же ещё ноги прострелены. Я и по сей день не чувствую правую стопу, жму педаль газа и этого не чувствую. Ощущаю душой или ритмом движения – права у меня есть, машину водил до этого, поэтому было немного проще. А левой ногой надо же на сцепление нажимать, и для меня это было проблемой — в головке тазобедренного сустава левой ноги пуля торчала. Я с ней почти три года проходил, чуть меньше года назад её достали. Приходилось всё делать через боль. Но время пришло, справедливость восторжествовала и меня списали по состоянию здоровья.
— Чем, на Ваш взгляд, война 2014-го отличалась от той, что идет сейчас?
— Тогда, в 2014 году, были фактически партизанские времена. Реально мы воевали кто в шортах, кто в шлёпках, кто в джинсах, кто в спортивных костюмах. Кому-то, может быть, доставалась форма. Сейчас — всё иначе. Бойцы выглядят как бойцы, со снаряжением. Тогда у нас не было ни разгрузок, ни бронежилетов. Если и досталось, то только трофейное.
Да и в целом война очень эволюционировала. Тогда, можно сказать, танки были на вес золота. А поскольку сейчас развиты беспилотники, танки практически обесценились. Можно за 1500 долларов собрать беспилотник и взорвать танк, который стоит миллионы.
— Давайте поговорим о фильме «У края бездны». Когда Вы впервые увидели режиссёра Максима Фадеева с камерой среди вас?
— Максим Фадеев бывал у нас и раньше. Он снимал с 2014 года про войну в Донбассе. «У края бездны» — далеко не первая его работа. Конечно, её сравнить ни с чем нельзя, но выдающиеся и те фильмы, которые он снимал ранее, например, штурм Марьинки в 2015 году. Там были большие потери. Я тоже видел эти съёмки. Прямо над ним всё свистело.
— Не мешает ли присутствие документалиста в бою?
— Максим, честно говоря, мой кумир. Воин-воином, он бегает с автоматом, если что — может отстреляться. А Максим бегал с камерой. Ему нечем было, если что, отстреливаться. Я его увидел уже где-то под Мариуполем. Помню, мне, как и многим, он поначалу мешался. Я с ним дружил, и ничего особо не говорил. Понимал, что это нужная деятельность, чтобы в истории оставалось, был наслышан про него. Знал, что он всё сделает грамотно, и желал ему всегда здоровья и успехов. Были моменты, конечно, когда некоторые наши бойцы и ворчали на него — то он не в том месте и не в то время находился, то на него ругались: «Вот тебе делать нечего! Приехал, блин! Убьют тебя, зачем ты приехал!», но потом, когда увидели фильм, как он увековечил многих наших боевых товарищей – думаю, все, кто на него ругался, забрали свои слова обратно.
Максим выживал вместе с нами. Без еды и воды, без тёплого ночлега. То мы в подвал забредём, то в сарай с гнилыми, сырыми полами – он был с нами. Я очень надеюсь, что он получит Героя России. Он этого заслуживает.
— Расскажите про тот самый штурм девятиэтажки на улице Новороссийской. Вы охотились на человека с позывным «Пепси». Что это был за противник?
— Не то, что мы за ним охотились, но хотели бы поймать. До этого, когда брали «укропов» в плен и прослушивали их эфир, этот «Пепси» очень часто звучал. Коварный противник, многих убил, мобилизованных и не только. Опытный воин из полка «Азов»*. Еще он был командиром спецгруппы «Сич». Там матёрые воины, головорезы ещё те.
Было это всё, как я говорю, с Божьей помощью. Мы начали зачистку девятиэтажки, там было подъездов 6 или 8. Приступили к работе справа налево – откуда подошли, оттуда и начали зачищать. И вот мы один подъезд прошли до 9 этажа, всё спокойно, всё чисто. Только собирались спуститься, как я обнаружил в квартире дыру. Говорю пацанам, что можно расширить эту дыру и начать зачистку в следующем подъезде сверху вниз. Всё-таки проще спускаться, чем подниматься. За день и так набегаешься, да ещё же бронежилет, автомат, всё остальное.
Расширили дыру, спускаемся, заглядываем в квартиры. И на 4 этаже натыкаемся на группу – оружие в стороне, они на расслабоне, потому что ждали нас снизу. Там на втором этаже стояла ещё одна вооружённая группа. Мы сталкиваемся, они в шоке, потому что не ожидали нападения сверху. Были уверены, что нас снимут или в плен возьмут ещё на входе в подъезд. Мы их на мушке держим, они испуганы. «Пепси» под дулом автомата начинает рассказывать, что он тоже из Донецка, когда всё начиналось, уехал воевать за «Азов»*. И про группу внизу рассказал – всё сдаёт. Я велю ему идти вперёд, сказать той группе на втором этаже, что он сдаётся. Если что-то пойдёт не так, я его убью. Он соглашается и в этот момент «укроп» из его группы кидает гранату. Они были без автоматов, но граната, видимо, была у него в кармане.
Нас четыре человека, мы все разбегаемся в разные стороны. Я успел сбежать вниз, к мусоропроводу, Егор, командир роты, побежал наверх с «Химиком» (был у нас такой взводный, я с ним дружил во время службы в «Сомали» и до сих пор дружу), а медик «Таран» вообще забежал с другим «укропом» в квартиру. «Таран», слава Богу, был вооружён, с автоматом. Стрельба, вокруг меня рикошеты… Я ещё ниже спускаюсь, а группа, которая поджидала нас на втором этаже открывает огонь, идёт на помощь своим. Но у меня было преимущество, я же наверху. Ситуация непонятная, у нас «Химик» вызывает по рации помощь, передает, что у нас прямое столкновение, и неясно – а вдруг это наши уже идут? Я на всякий случай уточняю, но они же на русском говорят! Я говорю: «Кто?». Они: «Свои!». Я говорю: «Свои дома! Кто такие?». Смотрю между перилами, вижу у кого-то плечи, у кого-то голову в шлеме, у кого-то руки. Форма у них похожа на нашу – «мультикам». Разговаривают тоже на русском. И надо же уточнить, чтобы своих не погубить. Начинаю общаться, но чую, что это всё-таки противник. Спрашиваю: «Как зовут «Байкота»?» — а «Байкот» был на тот момент командиром «Сомали». Они: «Какой «бойкот»?». И я начинаю догадываться, что вряд ли наши. Конечно, могли быть и из других подразделений, союзники. Уточняю: «Ну «Байкот», который «Сомали»!». Они: «Так «Сомали» ещё ж в 2014-м году в аэропорту расфигачили!».
Я уже точно всё понял, в карман разгрузки за гранатой, чеку выдёргиваю, говорю: «Вы нас не обманите! Ничего у вас не получится!». Кинул в них гранату, потом ещё одну. Кого-то прибило, кто-то из окон прыгал. Я их нейтрализовал и начинаю подниматься обратно наверх. «Таран», который забежал в одну квартиру с «укропом», тоже успел выбежать — гранату кинул в ту сторону, в первый раз в своей жизни. Он — медик, и пришел незадолго до СВО, может, месяца четыре как устроился. Он наверх заскочил, к Егору, командиру роты, к «Химику». Я к ним потихоньку, через этаж, где мы встретили «Пепси». Начинаю общаться, у них же тоже рация была. Наши считали, что те выпрыгивали из окон — кто-то ноги ломал из «укропов», кого-то в плен взяли, кто сопротивление оказывал – добили. Я был в полной уверенности, что в этом доме всё чисто. Но решил на всякий случай проверить. Безо всякой задней мысли захожу в квартиру и только искры вижу. Меня в упор начинают обстреливать из автомата. Я видел этот момент. «Укроп» прятался за углом, уже раненый в руку, ногу и в живот. Я успел среагировать – вывалиться в подъезд, пытаюсь отползти, но чувствую, как он мне по ногам стреляет. Я даже особо испугаться не успел, ведь надо же как-то выживать. Кричу ребятам, чтобы они спускались, козла этого добивали, но понимаю, что меня, скорее всего, уже не будет – слишком много пропустил.
Пытаюсь ползти, а оно не ползётся. Чувствую – левая рука ползёт, а правая – нет. На руку смотрю, а у меня её по локоть нет. Я пытаюсь дальше этими костями, что остались, ползти, сил нет, по ногам мне стреляют. В общем, я 5 пуль пропустил только в ноги, 3 в руку, остальные пришлись в бронежилет. Когда у меня уже сил не осталось, у меня полжизни перед глазами пролетело. Смотрю – а там другой «укроп», у которого, видно, граната тоже оставалась. Он на меня смотрит и с ехидной улыбкой кидает гранату. И в это время меня какая-то рука затягивает туда, где мусоропровод, на межэтажье. Это был Егор, командир роты, царство Небесное. Вовремя все среагировали, спустились вниз, меня начали сразу же обкалывать, заматывать. Такого ещё никто и не видел -я как фарш был, ведь обстреляли меня бронебойными пулями. Большие дырки, полруки нет, одна нога в одну сторону смотрит, другая в другую… Сам не пойму, что творится!
Помню, как Максим Фадеев шёл, помню, как камеру на меня наводил, снимал, помню ещё некоторых наших, которые уже стянулись, начали меня эвакуировать. Это уже попало в съёмки третьей части, и Максим Фадеев об этом рассказывает. В итоге пленили этого «Пепси», который в меня стрелял, но он уже был ранен и помер от потери крови, особо не успели у него даже что-то спросить.
Егора, командира, который вытянул меня, не стало через четыре дня. У него 4 детей осталось. По факту, была у него возможность не служить, но он всё-таки выбрал приехать к пацанам. Незадолго до СВО у него закончился контракт, он собирался увольняться. Много лет он уже был на войне, но не смог оставаться в стороне. Сам напросился в Мариуполь. Возможно, судьба у него была такая – спасти мне жизнь. Хотелось бы увековечить его память. Да, про него рассказывали в фильме, но ещё очень многое может рассказать о нем его жена.
— Противники говорят на нашем языке и иногда сложно понять — где свои, а где чужие. Считаете ли Вы всё, что сейчас происходит, гражданской войной? И почему?
— Да. Это гражданская война. Пусть и не внутри страны, но внутри славян. Честно, я уважаю нашего противника, они воюют так же браво, как и наши, как русские. Бронелобые, не сдаются. Я сейчас изучаю историю в РГГУ и понимаю, что конфликт, на самом деле, начался ещё после развала Союза.
— Первые слова врачей после ранений были страшными: «ноги и руки не спасти». В какой момент Вы сами себе сказали: «Нет, я буду ходить»?
— Да, я никогда этого не забуду. Хотелось на тот свет, к ребятам. В один день было настроение, что слава Богу, я остался, я в Донецке. Буду хромой, кривой – но живой. В другой день – зачем ты меня, Боженька, оставил? Хочу к пацанам, нужно было умереть, а так буду мучится! В общем, один день так, другой день – иначе. Мне попался, слава Богу, очень хороший врач, заведующий травматологией, которого впоследствии перевели из районной больницы в центральную. Он очень грамотный. За ноги ещё ладно, но за руку мне все говорили, даже он, что с ней – всё. Начали мне ноги чинить, промывать, каждый день я был под наркозом. Руку проверяли, решили, что стоит попытаться её восстановить, но придётся аппарат Илизарова ставить.
Лежал я очень долго, конечно. Полгода был лежачим. Но всё-таки ноги спасли, руку спасли – благодаря врачам и моему стремлению. Надежда появилась благодаря врачу Роману Евгеньевичу, заведующему, и Марку Геннадьевичу, лечащему врачу. Они совместно трудились, очень внимательно относились не только ко мне. Помимо меня ещё множество раненых было. Не только бойцы, но и мирные жители из Мариуполя. Всех свозили туда. Меня всегда оставляли напоследок, потому что работы всегда было очень много. Буду век им кланяться, молиться за них, что поставили меня на ноги и руку сохранили. Когда все говорили, что останусь с одной рукой, я сам в это уже верил, а они мне надежду подарили. Дальше я сам стремился, потому что до этого постоянно занимался активно спортом, бегал, на турниках подтягивался. Даже в школе мне было трудно 45 минут урока высидеть, всё хотелось где-то побегать. Этим только и жил, и, если бы не это стремление, наверное, затянулось бы всё гораздо дольше.
— Вы были уволены из армии по здоровью. Тяжело было принять то, что на передовую Вы уже не вернётесь?
— В целом из-за того, что война эволюционировала, с моим ранением это было просто несовместимо. Я мог бы, наверное, где-то взводом командовать, может, инструктором быть, но штурмовать уже не смог. И на самом деле уже не было той компании, с которой я бегал. С 2014 года многие ребята стали друг другу не просто друзьями и товарищами. Кто-то у кого-то стал дружком на свадьбе, кумом. У меня тоже есть кум «Рауль», с которым я в «Сомали» служил. У него не так давно сын родился, я ездил, крестил его.
Где-то жалею, где-то до сих пор думаю, когда тяжёлая ситуация на фронте, что надо мне там быть, потому что я же умею! Но ведь не смогу больше так активно воевать, как до ранения. И мысленно всегда переживаю, волнуюсь, молюсь за нашу Победу. Думаю, что раньше я же был инструктором, а значит, частично свой опыт смог передать. Фронт движется вперёд, надеюсь, что я тоже внёс в это свою лепту.
— Почему для переезда и учёбы Вы выбрали именно Москву?
— Это произошло благодаря Федерации шахмат России. Они видели фильм, видели, что у меня было 8 пулевых ранений. Когда была премьера в кинотеатре «Октябрь» и меня на нее пригласили, я был уже после увольнения. Вечер вёл Кирилл Зангалис. Он пиар-менеджер шахматной федерации. После премьеры мы пошли в ресторан, отметить. Его посадили рядом со мной. Мы беседовали до утра, обменялись номерами, начали общаться по телефону. Потом я вернулся в Ставрополь, к родственникам. Я тогда только поднимал вопрос об инвалидности, мы общались по-дружески. Кирилл поговорил с президентом Шахматной федерации насчёт меня. Тот тоже неофициально про меня слышал – и про ранение, и про то, что я с бюрократией борюсь. Они всё организовали. Когда я только сюда приехал, меня окружали заботой и участием. Они помогли мне буквально во всём: нашли жильё, поддержали на пути реабилитации. Я тогда едва передвигался с палочкой — они меня сразу направили в частную клинику, где со мной занимались настоящие профессионалы. И сегодня, благодаря им, я хожу уже без поддержки! Это ли не чудо? Кроме того, именно они открыли для меня дверь в Шахматную федерацию, где я теперь работаю с молодёжью, занимаюсь патриотическим воспитанием, тем делом, которое наполняет мою жизнь смыслом. А ещё мне вправили нос, постоянно помогают со стоматологией, ведь после стольких лет в окопах с зубами – большие проблемы. И знаете что? Я далеко не единственный, кому Шахматная федерация подарила веру в себя и реальную помощь. Спасибо им огромное, от всего сердца! Отдельных, самых тёплых слов достоин президент Шахматной федерации, Андрей Васильевич Филатов, человек с большим и добрым сердцем. Он и раненым — кому с деньгами, кому с бюрократическими стенами. Ещё он снабжает батальон «Сомали», и делает это от души, чтобы у нас всё было по-настоящему хорошо. Именно благодаря его заботе и поддержке в том числе фронт у нас идёт вперёд. Низкий ему поклон!
— Вы поступили в РГГУ на направление «История международных отношений и внешней политики России». Почему выбрали именно это направление обучения?
— Я не всегда только штурмовал. Я и агитировал людей. Через меня много героев в наш батальон попадало. Со всеми надо было найти подход. Устроил человека – через 10 дней, 2 недели я уже понимал, что и как. Знал, куда и какие документы принести, если он подходит в наш батальон по всем критериям, это же всё-таки штурмовой батальон, какого-то айтишника туда не взять, если он сам не хочет и себя не покажет. Меня назначали с документами работать, я весь этот алгоритм понимал. Много кто говорил про меня и до этого момента, что я «дипломатически подкован». А тут история международных отношений — и историком могу быть, и дипломатом. Если взять историю, то я на практике знаю историю ДНР, ведь всё время находился там, все исторические события помню и не забуду, естественно, никогда. Обширная у меня в будущем профессия. Но если я там, под пулями и в «горячих точках» прожил, то и сейчас смогу научиться, и, может, на политической арене в интересах страны потрудиться.
— Сложно ли бывшему штурмовику садиться за студенческую скамью?
— Каждому штурмовику – по-разному. В школе я, честно говоря, редко на уроках спокойно сидел. Как повзрослел, сидел только там, где мне нравится. Здесь, в универе, естественно, я и подрос, да и энергия не та. Кроме того, после ранения можно и посидеть. Есть, конечно, разница – тогда 45 минут я не мог усидеть, когда был молодой-горячий, как говорится. Сейчас поумнел за столько лет. Но в целом не скажу, что тяжело. Трудно было, наверное, настроиться. Мне тоже казалось, как я столько лет занимался одним, а теперь — как? Но всё хорошо получается, хожу на учебу с удовольствием. Когда у меня кто-то будет из прежней жизни спрашивать, как я справляюсь — посоветую идти и получать высшее образование.
— Как Вас приняли одногруппники? Они знают, что Вы — участник боевых действий, герой фильма?
— Одногруппники приняли радушно. Да, они знают, кто я такой. И фильм уже некоторые посмотрели, «У края бездны», те, кто раньше этим даже не интересовались. У меня спрашивают, каково было на войне. Да и новостями, помощью нашим ребятам теперь активнее интересуются.
— Преподаватели знают о Вашем боевом опыте? Спрашивают ли они Ваше мнение об исторических событиях, которые Вы застали?
— Да, преподаватели знают. Может, и не каждый, но параллельно узнают в течение семестра, спрашивают, как я всё это пережил. Для некоторых я как кумир, потому что не было у них раньше таких студентов. Очень приятно, что есть такие патриотичные преподаватели. Когда у нас в системе образования есть такие преподаватели, они тоже ведут беседы со студентами про патриотизм. Думаю, после встреч, бесед со мной они поднимают эти темы со своими студентами. Это мне вдвойне приятно. Некоторым от сердца хочется подарить что-то – ручку с эмблемой «Сомали», сам шеврон «Сомали». Дарю, и видно, что им это очень по душе.
— Что самое трудное в гражданской жизни после стольких лет окопов?
— Тут все зависит от конкретного человека. Кто-то не может адаптироваться. И даже когда увольнялись, кого-то на полгода, кого-то на год хватало – возвращались. Нет такого, чтобы одно общее мнение было у штурмовиков после окопа.
Что касается лично меня, как я адаптировался – наверное, то, что я много по госпиталям мотался, пока за своё здоровье боролся, мне как-то проще было пережить этот переход. Военный гражданского порой не поймёт. Когда едешь в том же «КАМАЗе» после боевых, люди ходят, радуются – ты понимаешь, что за их улыбки, за то, что они радуются — ты за это и воюешь. Это лично у меня так. А есть те, кому всё равно. Им лишь бы пивка попить, в тепле побыть. Вот с этим трудно смириться. Чтобы адаптироваться нужно время. У меня, пока я был в госпиталях, немного забылись окопы — начал больше с гражданскими общаться.
— Что Вы посоветуете тем, кто возвращается с войны? Как им найти себя, что нужно сделать, чтобы адаптироваться в новых условиях вне армии?
— Как раз по этому поводу в рамках университета планируем запустить такой проект. Придумала его Ершова Галина Гавриловна, директор из Мезоамериканского центра имени Ю.В. Кнорозова РГГУ, женщина-кремень. С ней приятно и диалог вести, и тем более общее дело. Смысл проекта в том, чтобы раненые вроде меня пробовали не ждать от неба чудес – их не будет, — а находили себя в науке. Уже прорабатываем вопросы по поступлению, жилью. Я как наглядный пример выступаю, потому что сам через всё это проходил и знаю, что чудес — не будет, надо самому для себя писать сценарий по жизни.
В целом пожелаю, наверное, чтобы все возвращались здоровые, невредимые, создавали домашний очаг со своими жёнами, детьми, штурмовали только цветочные магазины на 8 марта.
— У Вас есть сын. Собирается ли он пойти по стопам отца?
— Да, он любит поиграть в войнушки, гордиться, что я такой. Но пока у нас не было разговора, хочет он идти по моим стопам или нет. Когда меня ранило, его подпустить ко мне не с первых дней, потому что расстраивать его психику не хотелось. Я был в плачевном состоянии и только где-то недели через 2-3 мы смогли с ним в первый раз увидеться. Его первые слова были: «Папа, я по-любому отомщу за тебя! Только подрасту и поеду туда, мстить за тебя!». У меня от этого аж до слёз, естественно. И гордость, конечно, что моей закалки парень. Я ему сказал, что лучше сам ещё раз вернусь, чтобы он туда не ходил воевать.
Поэтому, конечно, не желаю ему и его поколению такого. Да и вообще — мне хочется, чтобы с сегодняшнего дня по щелчку пальцев закончилась война вообще во всём мире.
Не определённо пока, кем сын хочет быть. Бывшая жена хочет, чтобы он был врачом, но он своими детскими глазами пока этого не видит. Я ему объясняю, что это всё очень серьёзно. Не хочу, чтобы он воевал. Отслужить срочную службу – само собой, это и по жизни необходимо.
— Вы пишете книгу. О чём она будет: мемуары, хроника событий или художественный пересказ?
— Я начинал писать про свой нелегкий жизненный путь, в основном про войну, разные события. Мне уже параллельно пришло в голову, что я же учусь на историка и надо вносить туда какие-то исторические элементы, что сейчас и делаю. Где-то я какую-то дату важного события могу забыть, но всё проверяю, вспоминаю эти даты. Где-то интернет в помощь. В целом – да, про свой боевой путь, с событиями, с историей ДНР. Это не мемуары, скорее хроника событий. Но вряд ли ее можно назвать художественным пересказом.
— Какие эпизоды тяжелее всего вспоминать и записывать?
— Вспоминать и записывать тяжелее всего про ребят, которых уже нет, или есть, но без руки, без ноги. Сложно представить, как им живётся. С этим – нелегко. Я знаю, что очень многие такие ребята, кто потерял ногу или руку, как будто не унывает вообще. Да и я порой со своими ранениями… Есть с кем сравнить, кто на войне вообще не был и проблем не знает. И когда они сопли распускают, как много у них проблем – противно слушать, честно говоря.
Так что тяжело – про судьбы, про жизни ребят, которых нет. Сейчас я как раз пишу строчки про мою первую «горячую точку» — Саур-Могила. Уже многих ребят не стало с того времени, про которых, к сожалению, забыли в 2015 году.
— Кто помогает Вам в работе над книгой? Есть ли редактор или Вы пишете в одиночку?
— С книгой мне помогает главный редактор программы «Сегодня утром» на телеканале «Звезда» Анна Овандо Уркису. Она очень патриотичная, грамотная. Меня с ней тоже свела Галина Гавриловна. Когда я записывал, то сомневался, думал — что-то не то. Я в свое время читал очень мало литературы, в особенности русской. Учился-то при Украине! Переживал. Но она, как опытный редактор, говорит, что после меня ничего особенно и не исправляет. Мне очень приятно – получается, рыбак рыбака видит издалека, мы с ней хорошо сработались в этом случае. Я рад, что у меня такой редактор.
— Как Вы думаете, чего сейчас не хватает в школьной программе?
— Я не знаком с нынешней школьной программой. Сейчас она неплохая, мне кажется, но чего-то патриотического не хватает. Я столкнулся с одногруппниками, многие из них мало что знают об СВО. Из чего я и сделал вывод, что в программе такого у них не было. И я не перестану трубить об этом во все трубы. Если прихрамывает патриотизм – надо его как-то укрепить. И почему бы не начинать этого делать ещё со школьной поры?
— Что для Вас сегодня означают понятия «Родина» и «долг»?
— Для меня Родина – это в первую очередь народ. Я буду обожать и какую-нибудь женщину-хабалку, которой палец в рот не клади, которая может продавщицей работать в каком-то киоске и обматерить. Это все — родные. Я люблю наш народ. Родина – это менталитет, который у нас есть.
Долг – это больше все же про службу в армии. Может, противоречиво прозвучит, ведь я же военный, а говорю против войны. Но ведь я и пошёл воевать, чтобы война поскорее закончилась! Такой у меня подход. И я не вижу в этом ничего зазорного. Многие паникуют, что надо служить, идти в армию. Я отслужил в своё время только родственникам на радость, подковался там, стал самостоятельнее. Это даже для себя нужно, не просто долг стране. Срочку отслужил — чему-то да научишься. Как стрелять, как автомат собирать-разбирать. И в случаях, когда противники, а у нас их много, пойдут на нас войной, то почему бы и не отдать долг Родине? Для меня это, конечно, кощунство – когда война под носом, а кто-то все еще чего-то ждет. Ты для семьи должен быть опорой. И это не всегда значит, что ты должен быть рядом. Иногда опора должна быть на передовых позициях. Для многих это звучит фантастически, нереально. Да, пусть не каждый — не у всех состояние здоровья позволяет. Но срочка, если ты молодой хлопец – почему нет? Не только для Родины, но и для себя.
— Что лично для Вас будет Победой в СВО?
— Для меня лично даже обидно, когда меня и таких как я СВОшниками называют. Не только за себя говорю. Мы с 2014 года воюем! За 8 лет до СВО! Сейчас – да, бои идут интенсивнее из-за того, что куча беспилотников, дронов. Раньше этого не было. Но была активность из-за пехоты, артиллерии. Я тоже попадал в очень «горячие» деньки, которые ничем не уступали СВО. Для меня Победа – это мир. Я насмотрелся всяких страданий, сам страдал, сколько Донбасс бомбят. Мне уже хочется, чтобы наконец-то был мир. И в целом, я думаю, как война закончится — все мы выдохнем, мы этого очень давно желаем и ждём. Война всех измотала, даже тех, кто не на войне. Тех, кто сердцем и душой задумываются об этом. И тут ответ такой будет: да, Победа в СВО – когда наконец-то будет мир. Я не знаю, как это будет глобально, не могу ещё проанализировать, как наладятся отношения с Европами, Америками. Да и все равно на них, в целом! Главное, чтобы у нас был мир. И уже спокойнее житься будет.
— Что бы Вы пожелали всем гражданам России в это непростое время? В первую очередь, конечно, тем, кто пишет сегодня новейшую историю на передовой и в тылу.
— Пожелаю, конечно же, терпения и сил, в первую очередь. И дополню для тех, кто пишет новейшую историю – желаю прийти невредимыми к своим родным и любимым, чтобы даже во сне война о себе не напоминала. Чтобы наступило мирное время, как можно быстрее.
А гражданам, которые не воюют, пожелаю, чтобы они побольше сплотились и по возможности кто открыточку, кто носочки отправлял бойцам. Это очень мотивирует. Я по себе это знаю – когда в окопе сидишь, задумываешься про гражданку и думаешь, что вот им хорошо, спят в тёпленькой кроватке, когда захотели – чайничек поставили, под душем, когда захотели — могут помыться… Это нагнетает. Когда же кто-то с гражданки открытку, носочки – символические подарки присылает – это мотивирует. Ты начинаешь вспоминать какую-то молодую пару, которая мимо прошла – это ради них, пусть и не жалея своего живота. Меня, по крайней мере, это держало. Хотелось бы, чтобы такую же эмпатию проявляли некоторые гражданские люди.
Поэтому я пожелаю, чтобы мы как-то сплотились, были со своей идеологией, чтобы наконец быстрее закончилась эта война, чтобы мы одержали победу, как и должны. По справедливости.
Мария Коледа
