Как-то я была в воинской части в ДНР, где располагались операторы БПЛА, и встретила там молодого солдата по имени Роман. Ему было 28, но, невысокий и худенький, он казался моложе своих лет. Он только что вернулся из поселка, где был на позициях четыре дня. Другие бойцы говорили, что Рома расстроен: он с маниакальным упорством пытался подбить бронированный украинский Hummer, в котором находились шестеро военных, истратил на него три «птицы», но удалось только пробить ему колеса. Hummer ехал на ротацию, на дырявых колесах он увильнул и поехал в обратную сторону. Ротация врага была сорвана, но Рома все равно грустил. Я попыталась поговорить с Ромой, но он на все отвечал односложно: скажет слово — и посмеивается.
Источник фото: RT
Тогда я решила поговорить с Максимом, который дежурил за дверью. Максима я знала. Он был мобилизован в Донецке, когда ему было 18. Тогда же он накупил дешевых колец в стиле аниме, семь раздал друзьям, себе оставил одно. Но сейчас, когда уже прошло несколько лет, у него на пальцах было два кольца. Накануне отправки на службу он пошел на дискотеку и увидел, как его девушка танцует с другим. Максим хотел с ней поговорить, но она отдала ему его колечко. Максим сказал мне, что никогда не снимет его, потому что он однолюб. На войне его сразу же отправили с автоматом брать позиции, он даже не успел понять, что надо бояться, и, когда группу накрыла артиллерия и все спрятались в окопе, он сумел бесстрашно сбегать на поле за брошенным рюкзаком. Группа оттуда убежала назад, но Максим собрал ее снова и повел на позиции врага. В штурмы с тех пор он ходил четыре месяца, потом его ранил дрон — и он попал в больницу. А из больницы он пошел домой и целый год провел дома. Короче, Максим был дезертиром, и в эту часть был определен до решения суда, когда сам, терзаемый совестью, снова отправился в военкомат.
Пока я думала о Максиме, Рома сказал, что это азарт — желание попасть в цель. Он бы хотел увидеть, как корежится Hummer, ему нравится видеть, как подлетают бревна блиндажа, в который прилетел его дрон, но вот разглядывать мертвых и раненых он не хочет. Для него достаточно знать — цель поражена. «А почему не хотите видеть?» — спросила я. «Неохота это видеть, — короткими фразами снова заговорил он. — Зачем мне это видеть? Цель есть, я лечу. Пусть мне по рации скажут, что цель поражена. В принципе, я все это уже видел, и мне эмоции не понравились». Я снова спросила: «Почему?» Он коротко ответил: «Не понравились, и все» — и коротко засмеялся. Но под натиском моих «почему» рассказал, что еще раз было такое — в Красногоровке. Ему надо было напугать украинских волонтеров, которые привезли что-то для ВСУ, засевших в одном доме. Нужно было сделать сброс в 20 м от них, чтобы они испугались и убежали. Роман так и сделал, волонтеры испугались и уехали, но он успел почувствовать те эмоции, которые ему не нравились.
«Я до сих пор их не понимаю, — говорил он про ВСУ, — почему их пилоты летают по гражданским целям? Они летят на поселок, просто ищут цель, любую цель. Может быть, у них нет объективного контроля и они ищут просто кого угодно? Мне это непонятно. Но это их дело. Я так делать никогда не буду. Только по военным целям».
В тот же раз он, спугнув волонтеров, прилетел в дом, где сидели бойцы ВСУ. Я спросила его, на что были похожи те эмоции, которые ему не понравились. Он ответил, что в Тюмени, откуда он родом, он восемь лет проработал спасателем в МЧС. Однажды их вызвали на аварию. Они спешили, прибыли так быстро, как вообще могли, и достали из машины трехлетнего ребенка. Он был еще теплый, но уже неживой. И Роман стоял на дороге, держал этого ребенка — и теперь на войне, когда ему что-то неприятно, у него такое же чувство, как тогда. «То есть вам кажется, будто вы стоите и держите этого еще теплого трехлетнего ребенка?» — спросила я — и Рома на меня разозлился. Но я знала, что он не уйдет — ему был интересен разговор.
«Вот интересно, — говорила я, — как вы тогда воюете, если испытываете такие эмоции? Вам, наверное, очень тяжело?» — «Да почему? — спросил он и засмеялся. — Это вы начали с плохого — с разговоров об этом. А тут еще есть жизнь. Мы тут живем, и эта жизнь приносит радость. Особенно общение с товарищами и с командиром Николаем Николаевичем. У меня хорошие товарищи. Николай Николаич меня недавно спросил, посоветую ли я друзьям в Тюмени подписать контракт, когда поеду в отпуск. Я сказал: «Нет». — «Значит, вы сами жалеете, что пришли на войну?» — спросила я. «Почему? — удивился он. — Я же контракт подписал сам» — «Почему?» Роман с удивлением посмотрел на меня. «То есть патриотизм у меня, — серьезно произнес он. — Я патриот своей страны».
Еще я узнала, что он три года учился в Питере, но ему не хватило денег — и доучиться он не успел. В Тюмени у него есть девушка, его там ждут. Про мать я не спрашивала, хотя была уверена, что она есть и тоже его ждет. О матери я спрашивала у Максима, и он расстроился, потому что та бросила его, когда он был подростком, и уехала в другую страну. И тут Рома отчетливо произнес, что неодушевленный объект ему убить гораздо легче, чем одушевленный. «Пусть это будет дом, танк, Hummer — я убью его. Это цель», — сказал он. «Значит, если увидите двух просто идущих украинских военных, не в танке и не в машине, не станете убивать?» — спросила я. «Почему это? — поднял на меня темные глаза Роман. — Двое, говорите? Сразу две цели — это хорошо». — «Так вы же говорили, что одушевленный предмет вам убить тяжело», — возразила я. «Так я же вам говорил: это патриотизм», — ответил Рома. «То есть вы приносите себя в жертву и делаете эту работу за нас?» — догадалась я. «Да, я же вам говорю», — ответил он.
В комнату зашел Максим, за ним старшина Стас. Стас сказал, что скоро приедет командир. Они поговорили о чем-то втроем, потом повисла пауза — и я сказала Роме, что он все делает правильно, что я им горжусь, считаю его и своим защитником. «С вами ничего не случится», — закончила я, имея в виду, что он вернется с войны живой. Сейчас я спрашиваю себя: «Зачем ты это сказала?» Это было очень глупо. Но я точно знаю, что эти глупые слова прозвучали, потому что перед тем, как писать этот текст, я сделала то, что собиралась сделать уже две недели: прослушала запись нашего разговора с Ромой. Рома тогда серьезно сказал: «Не зря же командир дал мне позывной Маньяк. Мы с ним поехали к разведке, он там общался со старшим лейтенантом Спартаком и почему-то, говоря обо мне, назвал меня Маньяком. А потом везде стал записывать меня Маньяком. И по рации меня теперь зовут Маньяк. А раньше звали просто по имени либо по позиции. Теперь меня зовут Маньяк».
Приехал командир, и я спросила его, почему Рома — Маньяк. Николай Николаевич рассказал, что они работали на кирпичном заводе: он на первом этаже, Рома — на втором. Прилетела 120?я мина в крышу. «Рома, ты цел?» — крикнул командир. «Да!» — ответил Рома. «Рома, слезай!» — крикнул командир. «Я летаю!» — прокричал в ответ тот. В крышу прилетела 182?я мина. Рома опять отказался спускаться — у него дрон уже летел к цели. «А мне что?! — крикнул Рома сверху. — Тут либо пан, либо пропал! Мне че теперь, «птицу» терять?!» «Ну ты и маньяк», — подумал командир.
Уходя, Рома сказал мне, что лучше б я спрашивала про хорошее: про ребят, про жизнь тут, про шутки, они же любят шутить. Раньше я думала, что бойцы Великой Отечественной были все такими серьезными взрослыми дяденьками — другими, не такими, как эти наши бойцы. А теперь я знаю, что вот точно такими же они и были — как Рома, Максим, Стас, Николай Николаевич. Любили шутить, так же смеялись, так же злились бы на вторгающиеся в душу вопросы. Накануне Дня Победы я узнала, что Рома и Максим погибли вместе: их убили украинские дроны на позиции. Сначала их ранил один дрон, потом добили еще несколько. Мне больно за них все эти дни. Но эта моя боль смешивается с болью за павших в Великой Отечественной и делает их одними и теми же нашими солдатами — дедами, внуками и правнуками. А Рому-маньяка я представляю живым, с тем же теплым трехлетним ребенком на руках — и оба они как будто живы.
Марина Ахмедова, RT
Верховный правитель Малайзии назвал Россию «вторым домом»
