Фельдшер Первой штурмовой роты, батальона Союза Добровольцев Донбасса БАРС-23 с позывным "Шон", рассказал интернет-изданию Украина.ру, как спас на Херсонщине бойца, который под вражеским обстрелом в прямом смысле впал в детство
"Шону" за пятьдесят, он из Норильска. Воюет с 1992 года: прошёл Приднестровье, Боснию, Чечню. В 2014 году сражался с бандеровцами в Донбассе – в Краматорске, который сейчас освобождает российская армия. Воевал под руководством знаменитого казака "Бабая" (Александра Можаева), который погиб в сентябре 2023 года на Запорожском фронте.
Позывной "Шон" — сокращение от фамилии, имени и отчества – Шалдаев Олег Николаевич.
Когда началась СВО, поехал в Новороссию. Стал военным медиком с подачи такого же добровольца – Ольги Кулыгиной (позывные "Гюрза"и "Ольгерд"; воевала в Приднестровье в 1992 году и в Славянске в 2014 году; попала в плен к украинцам).
"Шон" бородат, смотрится внушительно – крупный мужчина: рост 186 сантиметров, вес – 110 килограммов. Физическая мощь помогает выносить раненых бойцов с поля боя. Награждён медалями "За отвагу", "За боевые заслуги", "За храбрость".
А ещё "Шон" – великолепный рассказчик, умеет передать драматизм происходящего на фронте.
– Шон, можете вспомнить необычный случай из вашей военно-полевой медицинской практики?
– Да: "БАРС-20", август 2022 года. Мы несём тяжёлые потери. Закусились с 35-й бригадой морфлота – морпехами ВСУ. Серьёзные парни. Вообще, ВСУ – серьёзные парни. Такие же, как и мы. Заднюю не включают, бьются до последнего. Поэтому – достойный противник.
Так вот, тогда в первый раз за все войны, в которых я участвовал, у меня человек сошёл с ума. Не буду говорить его позывной.
Мне по рации передают: "Шон, 300-й!" Прибегаю, пока парни перезаряжаются, прыгаю к "трёхсотому" в окоп. Начинаю осмотр, а повреждений у него никаких не вижу, никак не могу понять, что с ним. Естественно, начинаю злиться, проводить протокол второй раз, везде осматриваю: нет открытого кровотечения. Осматриваю на предмет контузии и понимаю… Такой, знаете, когнитивный диссонанс: человеку почти 60 лет, а он разговаривает со мной, как маленький ребенок. Плачет, говорит: "Папа, пожалуйста, мне страшно. Они все хотят меня убить. Здесь громко. Папа, пожалуйста, защити…"
А идёт бой, у нас гибнут парни. Перед этим боем погиб наш командир – "Карапет". У него было ранение ноги, он отказался покидать позиции, остался с парнями. И ещё сквозное в шею – не смогли спасти. Когда я пришёл, было поздно – он уже "200". У нас были тогда большие потери. Это был стрелковый бой, самый ближний огневой контакт с противником – 8 метров, настолько всё близко.
– Это Херсонский фронт?
– Да. Идёт бой, а этот боец плачет, тянет ко мне руки, хватает за ноги. Первая мысль, конечно, была, что он струсил, решил сбежать. Я начинаю орать на него, материться, "леща" ему дал, но, в конце концов, понимаю, что всё, что сейчас с ним происходит, идет от чистого сердца, если так можно выразиться. Но всё равно это настолько непривычно, пугающе…
Я видел, как взрослые мужчины плачут, трусят, но идут до последнего, не включают заднюю, но этот момент был настолько шокирующим. Мне удается его взвалить на себя. Пытаюсь с ним разговаривать как с ребёнком, потому что по-другому он не воспринимает информацию.
Говорю: "Всё, сейчас мы уйдём, всё будет хорошо, я тебя спрячу… Чего хочешь? Сок хочешь, мороженое?" Он в ответ: "Папа, хочу мороженого". И тут нас начинает накрывать миномёт. Я на него падаю. Мины кругом: бах-бах-бах… Я ругаюсь, а он плачет. Ему страшно. Он берёт мою ладонь, закрывает ею глаза, а кругом – бах-бах-бах. Так ведут себя дети: когда им страшно, закрывают глаза.
В какой-то момент он меня сбрасывает с себя и бежит в чистое поле. Бежит, рядом взрываются мины, а я думаю: "Господи! Нет, пожалуйста, ну нет, я же сейчас рядом с ним лягу, просто лягу". И прямо рядом с нами – бух, бух: мины. Вскакиваю, бегу за ним, толкаю его в спину – он падает. Начинаю бить его ногами, орать что-то, а он всё плачет.
Понимаю, что всё, по нам уже пристрелялись, смысла бежать нет. Падаю на него. И чувствую, как мне по спинке бронежилета стучат осколки. Всё, отстрелялись. А мы лежим. Поднимаю его: бежим, бежим! А он плачет. Взрослый мужчина, а поведение ребёнка. И настолько это шокирующе на меня действует, что уже перестал материться, пытаюсь найти с ним общий язык.
Мы снова идём – опять нас накрывают. Я его толкаю в канаву, снова падаю сверху, держу его крепко. Он вроде расслабился, и тут я пропустил момент, когда он опять вырывается и бежит в поле. А я думаю, что не хочу туда за ним бежать. Он бежит, падает, встаёт, опять рыдает, вытирает слезы – и снова бежит. Думаю: "всё, "Шон", отбегался, на этом твоя удача закончилась". Махнул на себя рукой.
Всё же в итоге заставил себя встать и снова побежал к нему. Догоняю, бью его по ногам, он падает. Уже сил ни бить его, ни ругать нет. Лёг и удерживаю. Всё, обстрел закончился. Я поймал среднюю контузию. Меня самого рвёт, его рвёт. Он плачет.
Притаскиваю на площадку эвакуации. Там мой коллега, позывной "Банзай", возится с ранеными. Кругом мальчишки, их режут, достают осколки, ставят капельницы... Говорю: "Банзай, забирай его! Я уже не могу". Он начинает его осматривать, а я в этот момент говорю: "Он сошёл с ума". Банзай: "Как сошел с ума? В смысле?". Отвечаю: "Ну, вот так". И тут снова начинается обстрел, по нам накидывают...
И в этот момент сошедший с ума боец прыгает в блиндаж. А у нас там мёртвые мальчишки лежали и фрагменты тел. Он прыгает туда, прячется – сидит и плачет.
– А вы?
– А я говорю: "Всё, уже не могу! Дайте мне воды". Только попил, опять по рации: "Шон, 300-й! Шон, 300-й". Говорю: "Всё, я побежал". Было, конечно, очень тяжело.
Бои у реки Ингулец были очень тяжёлые. У нас было тогда 52 погибших бойца. Полный огневой контакт. Наш командир роты – "Кама", настоящий герой. Тяжёлая контузия, я его выносил. Три дня он пролежал в госпитале и сбежал, пробрался в нашу эвакуацию, когда мальчишек привезли "двухсотых", он пробрался туда. Его обнаружили, когда обратно уже ехали. Такой геройский парень.
– А что в итоге с сошедшим с ума бойцом было? Чем всё закончилось?
– Его вылечили, он потом пытался… Знаете, огромное количество парней, которым мы оказали помощь на поле боя, потом звонят и пишут мне: "Шон, спасибо!". У нас был такой тихий мальчик, молодой, у него было ранение руки. Оказали ему помощь, всё хорошо закончилось. Как-то под Новый год он связывается со мной, его дочка берёт трубку и говорит: "Дядя Шон, спасибо за папу!". Это, знаете, очень трогает.
Так вот, сошедший с ума боец тоже пытался связаться со мной… Но нет, на контакт с ним я не пошёл, потому что тогда это было настолько сильное потрясение, настолько я был уверен, что нас сейчас обнулят, и в какой-то момент меня даже охватил животный страх – думаешь, сейчас убьют, а надо идти… Думаешь не про что-то геройское, в голове мысль – а пропади оно всё пропадом… Но всё равно – встал и побежал к нему. Думаю: убьют и всё. До сих пор не могу от этого отойти.
Поэтому даже не связываюсь с ним, не разговариваю. Тяжело вспоминать.
Смотрите также видео интервью с Олегом "Шоном" Шалдаевым, которое у него взял Александр Чаленко Русский доброволец с 1992 года: начинал с Приднестровья и Боснии, прошел Чечню и Новороссию
